Главная » Статьи » Творчество » ТАМАРА ЖИРМУНСКАЯ

ТАМАРА ЖИРМУНСКАЯ ДОРОГА ЧЕРЕЗ КОРАБЕЛЬНУЮ РОЩУ

ТАМАРА ЖИРМУНСКАЯ
ДОРОГА ЧЕРЕЗ КОРАБЕЛЬНУЮ РОЩУ
 
—    Внимание!— сказал водитель, полу оборачиваясь к нам.— Переезжаем границу Европы и Азии.
—   Где, где? — закричала я с преувеличенным интересом и так неудачно повернула шею, что за ухом у меня что-то треснуло.
В заднее стекло «газика» была видна все та же красноватая обочина, все тот же придорожный уральский лесок, совершенно сухой, летний, в то время как подмосковные березы, мелькавшие недавно в окне вагона, купались в запоздалой воде.
Хотя я уже три года была студенткой Литературного института, у меня сохранились школярские представления о некоторых вещах. Мне едва ли не казалось, что граница между двумя частями света должна быть проведена по земле жирном чертой или увенчана высоким забором.
Виктор, ради которого я раздувала свой интерес к переезду географической границы, набычившись, сидел в «газике» рядом со мной, но от меня далеко. Его настроение резко испортилось еще в поезде, когда сухопарый дотошный пассажир стал спрашивать с нас как с будущих писателей за все когда- либо допущенные литературой ошибки.
Я знала Виктора хорошо. По моим расчетам, он мог «отойти» не раньше, чем завтра утром. Я пыталась катализировать этот процесс, заразительно радуясь каждому встречному пустяку.
Свои отношения с Виктором я считала напряженными. На самом же деле никаких отношений, кроме обычных, студенческих, у нас не было. Когда в середине последнего семестра нам предложили выбрать место будущей производственной практики, я назвала Новоуральск — вероятно, потому, что с детства восхищалась сказами Бажова. Виктор, доселе мало замечавший меня, а если и замечавший, то с единственной целью — сделать мне «втык» за «интеллигентскую наивность», тоже выбрал Новоуральск. При этом он странно скосился на меня, и в его тревожно скошенном взгляде я не прочла ни насмешки, ни озорства, только решимость, только страх: а вдруг я откажусь, передумаю, испугаюсь?..
—    Берегись,— подтверждая мое впечатление, шепнула сочинительница симпатичных детских рассказов,— он что-то задумал.
Но что именно задумал Виктор, оставалось неясным. Ко мне он по-прежнему относился ни тепло ни холодно. Подсмеивался над моим обыкновением аккуратно вести конспекты лекций (во время сессии, однако, брал их у меня); удивлялся, зачем я читаю столько рекомендованной программами «чепухи» (сам Виктор второй год «вгрызался» в Полное собрание сочинений Льва Толстого); хвалил отдельные строчки моих стихов, но не более того.
Многие однокурсники собрались на практику в те области и республики, откуда прибыли. Кто в газету, кто в журнал, кто на радио. Человек десять «рванули», по выражению Виктора, на целину «за ходовыми стишками». И в начале мая окончательно выяснилось, что в Новоуральск мы едем вдвоем...
Перед отъездом я купила в «Канцелярских принадлежностях» несколько блокнотов. Один для дневника, другой для стихов, третий для слов и выражений, почерпнутых на практике. Бумажные листы дергались на металлической спиральке, и вырвать в случае необходимости лист было не только удобно, но и приятно.
Пока Виктор отсыпался после экзаменов на верхней полке плацкартного вагона, я наблюдала за окружающими. Делала я это не бескорыстно,— мне не терпелось внести хоть коротенькую запись в третий блокнот. Люди же, тесно лежавшие и сидевшие вокруг меня, как назло говорили постными, книжными словами. И даже маленькая девочка, вполне подходившая под языкотворческую рубрику «От двух до пяти», сказала, удручающе правильно строя фразу:
—    Вы, тетя, без мамы едете, да? А я с мамой.
Виктор просыпался, повисал надо мной в позе
человека-амфибии, глотал, что я ему давала, и опять засыпал. А я все чего-то ждала, каких-то необыкновенных поступков и слов, какого-то торжественного, как в пионерском лагере, открытия практики.
И вдруг на станции Вятские Поляны в наш вагон вошли две молоденькие девушки, коротышка и фитилек, как я их тут же мысленно окрестила.
—    Ой, как высоко!— пожаловалась коротышка, пытаясь затолкать на багажную полку обклеенный коричневой бумагой, пестро ободранный чемодан. Такие же липовые чемоданы были и у меня и у Виктора. И я увидела в этом сходстве нечто большее, чем скудость ширпотреба,— равенство всех нас. Равенство и братство.
—    Ой, два свободных места! — обрадовалась хозяйка чемодана, подсаживаясь ко мне и приглашая сесть молчаливую подружку.— Ой, а мы вам не помешаем? Вы куда едете?
«Ойкалка» какая-то»,— с удовольствием подумала я. И уже не спускала с соседки глаз, навострила уши, забыла о Викторе и о сложных отношениях с ним.
—    До чего красиво!..— Девушка поглядывала то на мое платье, то в окно. И я не знала, к чему относятся ее восторги.— Смотрите, уже и купальники цветут...
—    Какие «купальники»?
—   Да вот эти желтые цветочки, У нас их купальниками называют. Раз они зацвели, значит, купаться можно.
Какая прелесть: купальники. Я чуть не полезла за блокнотом, чтобы немедленно вписать в него почерпнутое в дороге слово. И какое свежее, поэтичное!.. Удержало меня опасение, что девушек спугнет моя прыть. Не дырявая же у меня память, запишу позднее. И это и другие превосходные слова, которыми наверняка одарят меня спутницы.
Но после «купальников» соседка моя как-то сникла. С помощью наводящих вопросов я узнала лишь о том, что работает она на заводе. Что в Вятские Поляны приехала, прельстившись названием. Думала, поляны тут, цветы, земляника. А это город — и все. Подруга ее так и не разговорилась. Девушки вышли на следующей остановке, сделав меня богаче на одно слово.
А потом, незадолго до Свердловска, в наше отделение забрел тот самый въедливый читатель современной литературы, что вконец испортил настроение отоспавшемуся Виктору.
 
—    Ты работай в многотиражке,— сказал мне Виктор,— а я пойду на рудник. Дело для меня привычное,— три года на шахте оттрубил. К тому же, как тебе известно, «поэзия — та же добыча радия...».
Виктор, как всегда, иронизировал надо мной. Он не раз говорил, что в московской школе мне привили неизлечимую страсть к цитатам. Что, осчастливив кого-нибудь своей любовью, я тут же высеку избранника лирической цитатой. Что рожать ребенка я буду под полный текст поэмы Стрельченко «Валентин». А перед кончиной пробормочу стихи Неруды или Элюара.
Шутки шутками, а идти в редакцию многотиражки без Виктора мне ужасно не хотелось. Я боялась, что не справлюсь даже с обычным репортажем. Производство бесшовных труб для меня темный лес, а как же писать о людях трубопрокатного завода, не разбираясь в их работе?
К счастью, редактором многотиражки оказалась женщина. Ее яркие глаза точно бросали вызов и скромной батистовой блузке, и мучнистым стенам крохотной редакционной комнаты, и тусклому шрифту серых гранок, и блеклому небу за окном. Узнав, что до сих пор я писала только стихи, она скорее обрадовалась, чем огорчилась.
—    Ну, вот и отлично! — с облегчением воскликнула она.— В воскресенье у нас заводской фестиваль. Приходите, посмотрите. Если вы воспоете в стихах нашу замечательную молодежь, наш прекрасный новый стадион, мы вам скажем крепкое уральское «спасибо».
—    А производство? — удивилась я.— Я же приехала знакомиться с трубным заводом, с его людьми, с их проблемами...
—    А производство не зверь, в лес не убежит,— сказала она ласково,— Да мы вам найдем работу, не волнуйтесь. Есть у нас тут литературное объединение. Сами понимаете, не столичный уровень, но некоторые ребята очень неплохо владеют пером. Им было бы интересно узнать мнение профессионала.
—    Я не профессионал,— попыталась я вырваться из тонкой паутины лести, в которую, видно, не одну меня затягивали ее гипнотические глаза.
—    Так будете профессионалом... Я к тому все это говорю, чтобы вы не торопились. Акклиматизируйтесь на новом месте. Через недельку-полторы я вас поведу в цех.
Сначала она разговаривала со мной тоном старшей сестры, потом — матери, а последние фразы были произнесены в духе престарелой бабушки, урезонивающей слишком шустрое дитя. Полторы недели для нее ничего не значат, ведь ее ждет вечность. Моя же практика была рассчитана всего на месяц, и десять дней казались мне нестерпимой отсрочкой.
Виктор не принял всерьез моего недовольства.


—   Чего тебе надо? — лениво говорил он вечером, когда мы прогуливались по главной улице Новоуральска.— Купайся. Плети венки. Вот видишь, стоят бараки. Что они тебе напоминают?
—    Бело-розовую пастилу,— решила я позлить его.
—  Ваше сравнение, как выразился бы профессор N, верно только зрительно. Смысл же истинно художественного сравнения в том...
Я не дослушала и, бросив Виктора на дороге, побежала к общежитию. Он и не подумал догонять меня. Что это со мной стряслось? Не вообразила ли я, что все свои дурацкие издевки он оставил в Москве и здесь, среди цветущих черемух и купальников, меня ждет небывалое объяснение в любви?.. Я-то, говоря по совести, почти равнодушна к нему. Но если бы он любил меня долго и преданно, то, возможно, и я когда-нибудь хотя бы из чувства признательности полюбила его...
После этой пустяковой размолвки я не видела Виктора несколько дней. Он оформился рабочим на рудник, жил в мужском общежитии и ко мне не заглядывал.
Я все ближе сходилась с заводскими девчатами, соседками по комнате, Одной из них стукнуло восемнадцать, другой — девятнадцать, а третьей, как и мне,— двадцать лет. Уголок каждой представлял собой маленький бастион будущего семейного счастья: парадно убранная постель с двумя подушками, нижняя лежит «утюгом», а верхняя возвышается над ней в виде пуховой пирамиды; вязаные рукоделия на стене и на тумбочке; альбом с рассыпучими семейными «фотками» и обязательным портретиком солдата-жениха, братишки или знакомого.
Девушки приняли меня в свою компанию весело и доверчиво. Пишу стихи? Что ж тут особенного! И у них в общежитии одна новенькая стихами балуется. Стыдливая очень, под матрацем тетрадку держит. Все же проведали как-то про ее сочинения. Такие душевные стихи — о несчастной любви...
Не успела я оглядеться, как редактор многотиражки пригласила меня на занятие заводского литературного объединения, В красном уголке, за столом, покрытым театрально-малиновым плюшем, в окружении вымпелов и грамот собралось человек двенадцать — пишущая братия, мои неведомые коллеги. Почти все были в пиджаках и при галстуках, невзирая на душный вечер. Я догадалась, что вырядились они ради меня, и ощутила прилив раскаяния.
Редактор предоставила слово коренастому парню, чем-то похожему на Виктора, и села рядом с ним. Ее подвижное лицо, сменив несколько незначительных выражений, наконец остановилось на победоносном как на самом подходящем к случаю. Рабочие поэты, наоборот, выглядели страшно смущенными. И только тот, чьи стихи сегодня обсуждались, громогласно, с явным самоуважением работал на тщеславие редактора.
Никогда еще не слушала я любительские стихи в столь торжественной обстановке. Может, поэтому они показались мне такими жалкими, бездарными? Когда чтение закончилось, я даже не знала, что сказать, как себя повести, чтобы не оскорбить присутствующих. Мне запомнились две строки;
Мастера железа и стиха Гордо входят в светлые цеха.
Я выразила сомнение, может ли рабочий, только пробующий силы в поэзии, причислить себя или своих друзей к «мастерам» стиха.
—    Это мечта, понимаете, мечта! — страстно вмешалась редактор.— Неужели вы хотите отнять у людей мечту?..
Отнимать у людей мечту я, разумеется, не собиралась. И потому сконфуженно смолкла. Кто я такая, чтобы менторски поучать этих зрелых ребят? Они же талантливо делают свое главное дело — вкалывают на производстве, а стихи для них досуг, разминка, отдохновение. Правильно сказал кто-то: пусть лучше рифмы подбирают, а не возле пивного ларька толкутся.
Но недаром я три года варилась в кипучем котле Литературного института. Из него, как в «Коньке- Горбунке», или красавцем выйдешь, или не выйдешь вовсе, скапутишься, пропадешь. Законы поэзии для всех одинаковы, и плохие стихи, кто бы их ни написал, останутся плохими, никчемушными стихами.
Какая ошибка, что я не привела с собой Виктора. И помирилась бы кстати и жизнь себе облегчила. Ведь он такой же, как эти парни, «рабочая кость», а поэт серьезный, единственный на курсе именной стипендиат.
Я возвращалась с литературного объединения одна, по светлой еще Корабельной роще (официальное название соснового леска) и мучилась противоречивыми думами. Впрочем, при желании их можно назвать диалектическими. Кто-то догонял меня. Виктор? Самодовольный автор неинтересных стихов в расстегнутом пиджаке и уже без галстука поравнялся со мной. Он выглядел совершенно по- другому, чем двадцать минут назад, под боком у редактора. Так отделенный от матери испорченный ребенок нередко оказывается вполне стоящим человеком.
—    Вы нас извините,— говорил он отнюдь не декламаторским голосом,— Я готов выслушать любое ваше мнение. Мы тут в собственном соку варимся. Чувствую, что пишу не то и не так, но хвалят, печатают. Чуть иначе напишешь,— не туда, говорят, идешь, А я и не иду никуда, на месте стою...

Допоздна проговорила я с новым знакомым. На улице стало прохладно, и мой спутник накинул на меня уютный пиджак.
На следующий день я решила навестить Виктора, Смирить гордыню и зайти к нему в общежитие как ни в чем не бывало, Виктор сидел в одиночестве. Он что-то писал, но, увидев меня, захлопнул тетрадь и даже не поленился засунуть ее в стоявший под кроватью чемодан.
—    Помешала?
—    Да нет...— Он казался грустным и далеким, а такого его я любила гораздо больше.
—    Знаешь, сколько дней мы не виделись?
—    Вчера я тебя видел — как ты с местными жуирами по улицам разгуливаешь. Вот это, думаю, практика! Вот это связь литературы с производством!
Я принялась с горячностью рассеивать его заблуждение. Я лезла вон из кожи, чтоб у него не осталось никаких сомнений на этот счет. Кажется, он поверил мне и уже начал привычно прокатываться относительно моих «столичных заскоков», как вдруг мрачность, не грусть, а именно мрачность, огрубила его милое лицо.
—    После договорим,— буркнул он.— Мне уйти надо... Тут мужское общество собирается. Я своим ребятам пообещался...
Ну вот! Он уходит, у него уже «свои ребята», а у меня никого нет, потому что я не делом занимаюсь, а в бирюльки играю. Нафантазировала бог знает что: душевное слияние с рабочими, творческий подъем, любовь Виктора. А теперь сижу у разбитого корыта...
Я вошла в свою комнату и с отвращением выложила на стол три злополучных блокнота. Дневник? Несколько бойких, конспективных записей, вовсе не передающих моего смятенного состояния. Стихи? Ни строчки, как будто начисто пропал голос и никогда больше не вернется. Положим, я выполню задание редактора, выдавлю из себя пять- шесть строф о заводском фестивале. Как там травка зеленеет, солнышко блестит, играют молодые мускулы и трепещут финишные ленты. Но разве это поэзия? Я и сейчас могу загнать знакомую картинку в незнакомые созвучия: «фестивале — все вставали», «майки-тенниски — маки дерзкие». Да, да, сейчас, не отклеиваясь от стула. Чтобы писать такие стихи, и не нужно ничего видеть...
Хватит бить баклуши! Пойду работать — не на рудник, конечно, а в цех, Виктор меня не ревнует. Виктор меня презирает. И если я не хочу потерять его окончательно, я должна подняться в его глазах.
Соседки по комнате отнеслись к моему решению удивительно легко.
—    И правда,— рассудила моя ровесница Тася,— чем одной в комнате томиться, лучше на людях побудь. Парень твой — залетка, приятели поманили — и нет его. Мы полдня на заводе. А ты, бедная, сидишь над бумагой да мозги сушишь.
Было решено, что я попрошусь в Тасин цех. Сама она оператор, а меня зачислят ее ученицей.
 
Оформление на завод сопровождалось невероятным количеством разговоров, обычных и телефонных. Сначала никто не мог взять в толк, откуда я взялась и какого рожна мне надо в горячем цехе. Под моим диким нажимом редактор объясняла: я будущий поэт, приехала на работу в многотиражку, но прежде, чем писать о рабочем классе, хочу почувствовать себя его частицей, овладеть специальностью оператора.
Прецедента не было, и я довольно быстро проскочила через заводоуправление, табельную и тех –снаб. Наконец, мне выдали черный халат, бирку № 178 и небрежным росчерком подтвердили, что я усвоила технику безопасности. Последнее было преувеличением. Именно тогда, когда я напрягала внимание, слушая о грозящих мне в цехе опасностях, оно непослушно увиливало в сторону Виктора, мнимых и подлинных стихов и других непроизводственных объектов, иссушающих мои несчастные мозги.
Дома. Как охотно мы называем домом всякое место, где нам уготована постель, колченогий стул да чашка чаю... Дома меня ожидало нечто из ряда вон. Татарочка Галя, самая юная из моих соседок, умирая от любопытства, подала мне клеенчатую тетрадь. Тетрадь была заклеена бумажной полоской. Не разорвав полоски, нельзя было прочесть содержимого.
—    Новенькая для вас оставила. Та, что стихи сочиняет,— почему-то шепотом доложила Галя.— Вам читать можно, а нам запрещается.
Она поддела мизинцем бумажный замок, точно проверяя его на прочность. Мне стало смешно: до чего только не додумаются эти горе-авторы! С тягостным чувством превосходства (перед Галей и перед неизвестной мне поэтессой) я разорвала бумажку. Крупный школьный почерк. Кое-где нарисованы чернилами девичья головка, яблоневая ветка в цвету, солнышко из-за тучи. Можно побиться об заклад, что стихи никуда не годятся. И вдруг...
 
Удержи меня,
Удержи.
Не руками,
А сердцем свяжи...
...А без тебя и свет не мил,
И день — столетье.
Где же я?
Весь мир отсутствием твоим 
Зачеркнут. Голая земля...
...Снег крутыми хлопьями 
Больно бьет в лицо.
Одинокие следы 
Сиротят крыльцо...
 
У меня мороз прошел по коже. Настоящее... Поэзия... Талант?.. Я вскочила с места, чтобы тут же бежать к незнакомой девушке, обнять ее, поздравить. Ведь так поступали наши великие предки.
Галя еле удержала меня. Раи нет дома, ушла во вторую смену... Что известно о ней? Годов девятнадцать. Приехала из деревни. По ком-то тоскует, убивается... Татарочка казалась польщенной: значит, стихи и вправду хороши? Девочки из Раиной комнаты очень ими восторгались. Но им, понятно, не шибко верили: что они смыслят в стихах? Я — другое дело. Ведь я учусь на поэта...
Оставив без возражений покоробившее меня «учусь на поэта», я вышла на улицу. На людную вечером улицу Новоуральска, где русские мотивы мешались с татарскими и где те и другие заглушались знойными песенками Лолиты Торес.
3. «Юность» № 12.
Открыла талант — какое необычайное везение! Геологи, открывшие новое месторождение нефти, мореплаватели, открывшие новый остров, физики.
открывшие новую элементарную частицу,— все это были люди, окруженные законным ореолом. И вот я, открывшая в заводском поселке новое дарование, негласно вошла в их семью
Теперь пора подумать и о практической стороне. Нынче же поговорю с Раей, отберем лучшие стихи, подправим кое-какие мелочи — и авиапочтой в Москву, на творческий конкурс. Представляю, как она обрадуется, когда станет студенткой Литинститута!..
Напрасно Тася укладывала меня спать, напоминала, что завтра вставать в шесть утра, стращала тем, что я не выстою смену. Я дожидалась Раи. Чтобы не тревожить девчат, я вышла в коридор, устроилась за качливым столиком и, вдыхая пыльный запах занавесок, стала перечитывать Раины стихи. Не все ей, конечно, удается. Есть безвкусные строки. Есть перепевы Есенина... А если ее не примут в институт? Скажут, узость тематики, и прочая, и прочая...
Вертевшаяся у меня на языке фраза «Поздравляю вас! Вы поэт божьей милостью!» была, пожалуй, чересчур напыщенной. Проще надо, спокойнее.
Рая оказалась на редкость миловидной девушкой с румяными лицом, шеей, руками. Даже ночью, после рабочей смены, она излучала здоровье, как печь излучает тепло.
—    Какие у тебя планы? — спросила я после поздравлений.
—    В деревню вернусь. Ждут меня там... Мама, И человек один ждет.
Тут я сообразила, что лирический персонаж ее стихов имеет плоть и кровь, имя, место жительства и, возможно, специальность механизатора или комбайнера.
—    А как же ты здесь очутилась?
—    Повздорила с ним и бросилась куда глаза глядят. Подружка тут работала, я за ней увязалась.
—    Неужели ты не хочешь стать поэтом? — недоумевала я.— Столько бесталанных людей впустую время тратят, надеются развить то, чего у них и в зародыше нет. А ты — способная.
—    Я способная и лук сеять и картошку сажать... Не могу в Москву ехать. Извините. Маме помогать должна. Она у меня такая хворая...
Утром идем с Тасей на завод. С опаской пробираюсь по цеху, со страхом влезаю на операторский мостик. Мне кажется, он горячий, как сковорода, раз под ним проплывают раскаленные трубы. Но мостик чуть теплый, и я облегченно вздыхаю.
Тася виртуозно орудует кнопками, рычагами, пытается что-то рассказать — о цехе, о рабочих,— но я ничего не слышу. Шум стоит всепоглощающий. Люди объясняются жестами, знаками; можно подумать, что в цехе работает мимический ансамбль.
Я прижимаюсь к решетке и не спускаю глаз с красных, огнедышащих труб. Они текут откуда-то издалека, где их уже раскалили, раскатали и прошили, заползают под огромную чугунную крышку, напоминающую крышку пианино, и там напарываются на длинный металлический стержень. Ужалив трубу, стержень подается назад, крышка тяжело поднимается, и труба выскакивает из-под нее.
Мне приходят в голову всякие несолидные сравнения: трубы похожи на конфеты «барбарис»; трубы похожи на стеклянные пробирки, в которые набирают кровь при анализе. Но я отметаю их, как чисто зрительные.
Тася молча командует: «Нажми это!», «Теперь это!» Я нажимаю и с изумлением обнаруживаю, как что-то в колоссальном механизме цеха реагирует на слабое нажатие моих пальцев.
Под конец я так утомляюсь, что Тася сажает меня на высокий стул, отстраняет от всякой работы и ободряюще поглаживает по спине.
Длинная дорога через Корабельную рощу.
—    Ну, как? — интересуется Тася.— Что легче:, стихи писать или оператором работать?
Я молчу.
—    Легче лежать на печи да есть калачи,— сама себе отвечает Тася.
Мне не терпелось показать Раину тетрадь Виктору. Во-первых, я надеялась на его мужское влияние. Во-вторых, хотела утвердиться в собственной правоте. Стихи лежали у меня, но поймать Виктора все не удавалось.
В воскресенье он сам зашел за мной. Был он в белой рубашке, загоревший и очень благодушно настроенный. Я выслушала всякие приятные, хотя и с подковыркой, слова и, улучив момент, заставила его взять тетрадку. Он прочитал залпом и задумался.
—    Ну что? — меня так и подмывало на обстоятельный разговор.
—    Что? Что? — передразнил он меня.— Смазливая девица?
—  При чем это? — 3 рассердилась.— Да, хорошенькая, можешь в нее. влюбиться.
Он поморщился:
—    Видишь ли, все в - этих стихах взывает к нему, к мужчине, к властелину, к дарителю зерна жизни. Добьется она своего — и ни черта больше не напишет. Ибо жажда ее не творческая, а женская, и она будет полностью утолена.
—    А внешность при чем?
—    Ну, будь она уродкой, кто бы ею соблазнился? Тогда, может, и был бы от нее толк в поэзии.
—    А вот спорим, что, если она не зароет свой талант в землю — в буквальном смысле,— из нее получится во какая поэтесса!
—    Спорим!...
Он сжал мою правую ладонь, а левой я попробовала разбить пожатие. Не тут-то было. Виктор держал руку крепко-крепко. Он притянул меня к себе:
—    А где это ты, дама-патронесса, по вечерам пропадаешь?
—    Сплю,— нашлась я.— Чтобы не проспать первую смену. Я же теперь в цехе работаю. Хочу почувствовать себя рабочим человеком.
—    Валяй, валяй,— сказал Виктор обидно незаинтересованно.
Тася еще утром предупредила меня, что к ночной смене я должна подготовиться. Поспать днем, плотно поужинать, потеплее одеться. Я решила, что она преувеличивает. К цеху я немножко привыкла. Что же касается ночи... Разве не приходилось мне не спать напролет всю ночь, скажем, новогоднюю?
Днем я полежала, но уснуть не могла. Новые стихи начали завязываться. Я пробовала записать их, но все выходило не так. Я выдирала листок за листком, пока мой блокнот на спиральке не стал походить на обглоданный селедочный костяк.
—    Заснешь ты у меня на мостике,— посмеивалась Тася.— На руках я тебя, что ли, в постель понесу?
В ночную мы пошли большой группой — одни девушки. Хорошо было идти по строгой улице с далеко отстающими друг от друга сильными фонарями. Наши тени то выпячивались вперед, то, укорачиваясь, путались в ногах. Вот послушная свора теней отстала от нас. а через десять шагов снова оказалась в авангарде.
С напускным страхом пересекли мы черную рощу, аукались, кричали, пели. В цех я вошла как в дом родной, и несколько часов меня не покидало празднично-приподнятое настроение. Тася рассказывала разные разности: о себе, о знакомых и незнакомых. И я умудрялась расслышать ее, одобрить, возразить или удивиться.
—    Был у нас лектор один,— кричала мне Тася.— Умора! О любви говорил — по бумажке склевывал... Ох, в институт бы попасть,— точно по репродуктору передавала она.— Высшая мечта моей жизни. Ты-то как в свой попала? Светит тебе...
«Образный язык у Таси»,— подумала я между прочим. И почему-то у меня не возникло желания схватить эти слова «живьем» и упокоить на страничках заветного блокнота. И так не пропадут. Вспомню эту ночь, это всеобщее бдение над пышущими жаром трубами, вспомню операторский мостик, расторопную Тасю,— и слова сами воскреснут в памяти.
Примерно до пяти утра я держалась молодцом. Аналогия с новогодней ночью оказалась точной, слишком точной, ибо в шестом часу я начала неудержимо зевать. Так всегда и случалось в ночь под Новый год. Уже все съедено и выпито, разыграны фанты, прокручены пластинки. Вот-вот пойдет трамвай, откроется метро, и сладкая дрема на удобном сиденье будет приятным прологом к домашнему сну.
—    Иди спать,— Тася заметила, что я не в себе.— Тебя не заругают. Я объясню.
Все-таки уйти, не дождавшись конца смены, было неловко. К тому же не хотелось плестись домой в одиночестве. Я еще минут десять поторчала на рабочем месте, но это был предел моих сил. Чтобы не создавать Тасе непредвиденных хлопот, я, как нестойкий капитан, покинула мостик. Металлические ступеньки были измазаны чем-то жирным, я ступала очень осторожно.
Тасин крик застиг меня внизу. Прямо на меня ехал автокар, и управлявшая им девушка тоже что- то кричала. Мне достаточно было посторониться. Но, сбитая с толку двумя криками, я бросилась назад к мостику и стала, не глядя, карабкаться на него. Нога соскользнула и, проехавшись боком по острым краям ступенек, я сползла на пол.
Не может быть, чтобы я потеряла сознание. Никогда, ни до, ни после этой истории, я сознания не теряла. И сейчас уверена в том, что тогда показалось моим товарищам невероятным. Я просто уснула. Такой мгновенный благодатный сон налетал на меня несколько раз в жизни.
По-моему, я слышала, как меня обступили, подняли, понесли. Я открыла глаза в медпункте. Было светло и тихо. Я чувствовала себя здоровой, только ныл и пульсировал бок. Я опять задремала.
Разбудили меня посетители. Виктор стоял возле кушетки, опущенные кисти рук были сжаты в кулаки. Рядом пригорюнилась Тася.
«Пожалуй, поколотит»,— подумала я о Викторе и чуть не рассмеялась.
—    Ты...— вполголоса начал он, побагровев от волнения или от подавленного крика.— Ты знаешь кто? Стопроцентная дуреха... В цех! На производство! «Хочу почувствовать себя рабочим человеком!» Пиши в полную силу — и будешь себя чувствовать рабочим человеком...
—    Витя,— попросила я,— не рассказывай в институте.
Он наклонился надо мной. И мне показалось, что он меня не выдаст.
 
Журнал "Юность" № 12 1972 г



На этом все, спасибо за внимания, надеюсь, мой пост вам помог, и вы оцените мои труды, кликнув по одной из кнопок, социальной сети и поделитесь с друзьями. Не забываем подписаться на обновления. Удачи!

Другие материалы по теме:


Категория: ТАМАРА ЖИРМУНСКАЯ | Добавил: maloir (14.05.2013) | Автор: ДОРОГА ЧЕРЕЗ КОРАБЕЛЬНУЮ РОЩУ E W
Просмотров: 995 | Теги: бесплатно, проза, ТАМАРА ЖИРМУНСКАЯ, ДОРОГА ЧЕРЕЗ КОРАБЕЛЬНУЮ РОЩУ, Рассказ, читать | Рейтинг: 0.0/0
     Подпишитесь на обновления Библиотеки Шедар Кассиопеи:

     Ваш Email:     

Случайное:

Всего комментариев: 0
Имя *:
Email:
Код *: